«Любовь, брат, не умирает…»: 25 лет со дня мученической кончины Оптинских монахов

18 апреля, 1993 год. В тот день Светлого Христова Воскресения на Руси пасхальная радость в душе православных смешивалась с печалью. Ведь все мы бывали в Оптиной, где нас встречал милосердный гостинник отец Трофим, в трапезной кормил ангел молчания Ферапонт, а в храме исповедовал и причащал иеромонах Василий. Все они обладали дарами Духа Святого. Наша печаль о них была светла. Они-то, несомненно, уже пребывают в вечной радости со Христом. А вот мы-то их никогда больше не увидим и не услышим. Почему именно их, лучших из нас, призвал тогда Господь? – потому, что они были готовы стать первыми жертвами того кровавого 1993 года.
«Я готов, Господи»
(Отец Трофим)
2018-04-18.1.jpgМы с сыном, лет двенадцать тогда ему было, первый раз приехали в Оптину пустынь вскоре после того, как узнали, что её вернули Церкви, в конце августа 1989 года.
Много читали об Оптиной и её старцах, ехали в обитель, которую видели в книжках дореволюционных изданий, а там тогда разруха была страшная. Хуже Батыя прошлись большевички по Пустыни.
Братия тогда восстановила только маленькую надвратную церковь, в ней и служили Богу.
Но и при этой разрухе братия, по сложившейся в обители многовековой традиции, всё-таки принимала паломников. Освободили для них две большие комнаты, называвшиеся по-старинному: мужская и женская половина. Я имела право заглянуть только в «женскую» – лучше и не рассказывать, в каких условиях там ночевали люди.
Паломницы мне сказали: «Вам надо к гостиннику Леониду. Он скажет, куда идти». Мы пошли к полуразрушенному Введенскому собору. И вскоре к нам стремительно (он всё делал стремительно) подошёл гостинник Леонид. В монашество с именем Трофим он был пострижен только через год. Таких иноков я раньше только на картинах Нестерова и на образах видела. Помню, что невесомо худой был (но при этом, как потом узнала, очень сильный – кочергу в узел мог завязать), а глаза у него искрились и сливались с небом. К сожалению, ни одна из фотографий не передаёт его подлинный облик.
– Благословите нам с сыном переночевать где-нибудь одну ночь, – сказала я ему.
– А, пожалуйста. Размещайтесь в женской половине, а сын пойдёт в мужскую, – ответил он и даже паспорт не посмотрел, как в других монастырях. И, конечно, видел, что я вцепилась в руку своего ребёнка: не отпущу! Но отвёл глаза и тихо сказал: «У нас устав такой». И улетел.
Устав – дело серьёзное. Мы пошли на службу в надвратный храм. А после службы я не утерпела и, когда в храме никого не осталось, пошла жаловаться (мысленно, конечно) преподобному Амвросию Оптинскому, к его иконе: «Вот, старец, ты знаешь, как мы тебя любим, как долго к тебе ехали. А теперь нам негде ночевать… Я на эту «мужскую половину» ребёнка с тобой отпускаю, так и знай».
Потом мы пошли в скит. Вернулись в монастырь. Мой ребёнок мужественно пошёл туда, куда его отправили, а я присела на какой-то скамеечке. И вдруг сын вернулся: «Мама, гостинник Леонид нам ключи дал. Спросил, это ты с мамой приехал из Москвы? – и дал ключи. Пойдём, он мне показал комнатку на втором этаже, где мы можем вдвоём переночевать».
Мы открыли эту комнатку: на свежевымытом полу лежали два совершенно новых матраца, на них новые солдатские одеяла. А рядом с матрацами были заботливо поставлены два стульчика. Ну просто королевские покои, при той-то разрухе.
Стремительно вошёл наш добрый гостинник. В руках у него было не распакованное ещё импортное бельё необыкновенной красоты. Слов моей благодарности он явно не слышал. Сказал, опустив голову, тихо, сокрушённо: «Больше ничего сделать не могу». Вдруг, вспомнив, добавил: «Да, вот ещё что, – завтра после ранней обедни из монастыря в Москву машина пойдёт. Найдите меня, я вас устрою».
– Нет, нет, спасибо, – испуганно сказала я. – Мы уж как-нибудь, своим ходом. – И подумала: тебе ведь, наш ангел-гостинник, итак, наверное, достанется от монастырского начальства за то, что ты неизвестно кого столь облагодетельствовал.
– Ну, как хотите, – сказал отец Трофим, тогда ещё послушник Леонид, – а то ведь машина-то всё равно пойдет… – И улетел.
Позднее узнала, что сам он спал всего три часа в сутки, на коленях, опершись руками о стул, и что его постоянно за что-то ругали, а он при этом радовался. Встав раньше всех, о. Трофим бежал на просфорню – надо было до службы успеть испечь просфоры, потом мчался в коровник – коров подоить, потом работал в поле на тракторе, а потом ещё и паломников устраивал. Молился за всеми монастырскими службами, при храме был и пономарём, и звонарём. Келейное правило большое у него было. И непрестанная Иисусова молитва.
Мама о. Трофима рассказывала, что в сибирскую деревню, состоящую из нескольких домов, их прадед приехал из Петербурга, где служил при дворе Николая II. После революции он должен был скрываться, потому поселился в глухой тайге. Там и родился новомученик отец Трофим. В детстве он был подпаском у очень сурового пастуха, приглядывавшего за деревенским стадом. Местные жители часто слышали, как тот постоянно ругал мальчика, а он молчал. Мама сказала ему: «Сынок, уходи, как-нибудь обойдёмся», – а жили они после смерти отца очень бедно. Но мальчик вдруг стал горячо защищать пастуха: «Он очень хороший!».
И ещё она говорила о том, что, работая после армии на рыболовецком траулере, сын её часто плавал «в загранку» и оттуда всем привозил красивые вещи. «А себе-то почему ничего не привезешь, сынок?», – спрашивала она. – «Да мне ничего не надо, я вот вижу вашу радость и сам радуюсь». Если же случайно у него появлялась какая-то красивая вещь, например, кожаная куртка, её обязательно кто-нибудь просил поносить. Он тут же отдавал и больше не вспоминал о ней.
Но это всё жизнь внешняя, за которой стояла жизнь духовная. Мальчик, выросший в сибирской деревне, где на много вёрст вокруг ни одной церкви не было, с детства думал о смысле жизни, убегал куда-то в леса Бога искать. Юношей, когда работал на железной дороге, писал в своём дневнике: «Дорога – как жизнь. Мчится и кончается. Необходимо почаще включать тормоза возле храма и исповедовать грехи свои – мир идёт к погибели, и надо успеть покаяться». И ещё такое: «Самое главное в жизни – научиться по-настоящему любить людей».
В Евангелии его потрясли слова Господа: «В мире скорбны будете, но дерзайте, ибо Я победил мир».
Мать, первый раз приехав к нему в ещё разрушенный монастырь, сказала: «Вернись домой, сынок». А он ей ответил: «Я сюда не по своей воле приехал, меня Матерь Божия призвала». Ещё она вспоминала, что он собрался ехать в Оптину сразу же после её открытия. Но тут у него украли документы и деньги. Тогда он решительно сказал: «Хоть по шпалам, а уйду в монастырь». И по воле Божией как-то быстро удалось документы выправить, деньги собрать.
После ранней обедни мы с сыном шли через лесок к Козельску. Я думала о том, что с нами произошло. Явно что-то важное, но что? Позднее поняла: мы ехали в Оптину с любовью к её старцам и за любовью старцев. И получили, по милости Божией, это драгоценное сокровище через отца Трофима.
Он, по рассказам многих паломников, был по своему духовному устроению близок к оптинским старцам. Разговаривал с ними шутливыми, краткими изречениями, часто в рифму, как старцы Амвросий и Нектарий. Например, увидит курящего за оградой монастыря паломника и с улыбкой скажет: «Кто курит табачок, не Христов тот мужичок». И, говорят, многие тут же навсегда бросали курить. А тем, кто мог вместить, говорил такое: «Согнись, как дуга, и будь всем слуга». Или: «Через пустые развлечения усиливаются страсти, а чем сильнее страсть, тем труднее от неё избавиться». Некоторые удостоились услышать от него: «Как кузнец не может сковать ничего без огня, так и человек ничего не может сделать без благодати Божией». Рассказывали также, что даже когда его откровенно обманывали, он был совершенно спокоен. Старался ничем не выделяться, но всегда вовремя появлялся там, где был нужен.
Однажды шофёр, привезший на автобусе паломников, осудил доброго гостинника за то, что тот, выйдя за ограду монастыря, помог молодой женщине донести тяжёлые вещи. Отец Трофим сказал ему: «Прости, брат, что смутил тебя, но инок – это не тот, кто от людей бегает, а тот, кто живёт по-иному, то есть по-Божьи».
Второй раз я увидела отца Трофима, когда мы небольшой группой православных журналисток приехали в Оптину осенью 1990 года записать беседу со вторым настоятелем монастыря архимандритом (ныне архиепископом Владимирским и Суздальским) Евлогием. Обитель при нём изменилась неузнаваемо, вернула своё прежнее благолепие. Во Введенском соборе уже можно было совершать богослужение, все строения монастыря сияли белизной, дорожки были выложены плиткой.
В конце беседы он сказал: «А размещу я вас по-королевски, вы будете ночевать в кельях, где у меня шамординские матушки останавливаются». Тут же дёрнул какой-то шнурок, висевший справа от него, и в комнату всё так же стремительно влетел отец Трофим. Его умные, внимательные глаза выражали готовность немедленно исполнить любое послушание настоятеля.
– Брат, отведи их в покои, – сказал будущий владыка Евлогий.
Отец Трофим повёл нас в эти самые покои, но вдруг остановился недалеко от помоста временной колокольни, рядом с тем местом, где вскоре будут скромные могилки оптинских новомучеников, велел подождать. Этот помост, на котором были принесены в жертву иноки Трофим и Ферапонт, они сделали своими руками. Ныне он – место поклонения для паломников, к нему прикладываются как к святыне. И к скромным крестам на их могилках тоже. Нам бы тогда стоять и молиться на этом святом месте, но мы ничего не поняли, стали что-то оживлённо обсуждать.
И тогда на крыльцо своей кельи вышел настоятель. Он смотрел на нас взглядом Христа, молившегося о проходившей мимо Его Креста толпе: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят». Предчувствовал ли он, как сами новомученики, их убийство на этом месте? – Не знаю. Но то, что это место святое, несомненно чувствовал. Нам стало стыдно, мы вытянулись в струнку, как гвардейцы на параде, и кто-то из нас сказал:
– Простите, отец Евлогий.
– Да-да, – ответил он грустно, – да-да. – И ушёл.
Прилетел отец Трофим. Жестом показал, чтобы мы следовали за ним. Привёл в покои. Больше на этом свете мне не довелось его увидеть. Рассказывали, что он, вечно неутомимый, вдруг на службе в самом начале Страстной седмицы присел на ступеньку у алтаря и тихо сказал: «Я готов, Господи». Братия не поняли – о чём это он? После Пасхальной службы новомученики за праздничным столом почти ничего не ели, первыми встали и отправились на послушания. Иеромонаху Василию надо было идти в скит, исповедовать, а отцу Трофиму и отцу Ферапонту на тот самый помост колокольни – звонить к ранней обедне. Первым меч убийцы пронзил о. Ферапонта и сразу вслед за ним – о. Трофима. Но он в то время, когда боль пронзала всё его тело, собрав последние силы – силы любви к людям – ударил в набат. Братии заподозрили неладное и прибежали к колокольне. Больше на территории обители никто не был убит, но на дороге в скит этот то ли сатанист, то ли тяжко больной человек настиг и пронзил своим мечом иеромонаха Василия.
В третий раз я приехала в Оптину к отцу Трофиму и убиенным вместе с ним братиям на их могилки. Была Светлая седмица. Солнце «играло». Птички пели. Долго просила прощения у отца Трофима за то, что так и не смогла ничем в своей жизни ответить на явленную мне оптинскую любовь во Христе. Ответить на
неё можно было только такой же любовью к людям. А у меня её не было.
Пошла по дорожке среди сосен в скит. Увидела, что навстречу мне идёт, склонив голову, углублённый в молитву старец. Подумала: вот, приезжаем мы сюда, грешные, суетные, мешаем святым людям молиться. Прижалась к сосне, хотелось от стыда провалиться сквозь землю. И тут старец поднял голову, посмотрел на меня молодыми, искрящимися глазами отца Трофима и сказал: «Христос Воскресе!».
Рассказывали, что когда на могилку о. Трофима приезжал его брат, он в недоумении сказал: «Как же так, ты умер…». То есть у него в голове это не укладывалось. И тогда он явно услышал: «Любовь, брат, не умирает…»
Ангел молчания
(Отец Ферапонт)
2018-04-18.2.jpgАнгелом молчания отца Ферапонта назвали сами монахи. А они лишнего не скажут. Одному брату о. Ферапонт объяснил, что молчит не потому, будто такой обет дал, а просто понял, как легко словом обидеть человека, лишить душевного мира. Вот потому лучше поменьше говорить.
Родом он был тоже из глухого сибирского посёлка. Убежал оттуда – там было духовное болото, по его убеждению. Ни одного храма в округе, молодёжь спивается. В каком-то маленьком сибирском городке учился на лесника. Там непьющие студенты занимались йогой. Вот парадокс советской власти: в храм молодым нельзя, а в секту – пожалуйста. Пить, курить – тоже можно сколько угодно.
Отец Ферапонт, тогда Владимир Пушкарёв, после первых же занятий всё про йогу понял. Он писал другу: «Йога – то же болото, что и у нас в посёлке, только там упиваются вином, а здесь – гордостью».
После окончания училища несколько лет жил один среди лесов близ Байкала. Понял: где нет храма, нет жизни. Одному брату признавался: «Если бы ты знал, через какие страдания я шёл ко Христу». Рассказывал, что там, в лесу, подвергался прямому нападению бесов. Но зато приобрёл страх Божий. Говорил: «Страх вечных мучений очищает от страстей». Там, в лесу, научился молчать не только устами, но и помыслами.
Из прибайкальских лесов поехал в Ростов-на-Дону, к дяде. Там работал дворником при храме Рождества Богородицы. Ездил в Троице-Сергиеву лавру, где старец Кирилл (Павлов) посоветовал ему идти в монастырь. В Оптину пустынь пришёл в 1990 году. Нёс послушание на кухне, самое трудное. Если иногда и говорил что-нибудь, то очень смиренно и осторожно, чтобы никого не смутить и не огорчить. Никогда никого не осуждал.
В 1991 году приехал в свой родной посёлок, со всеми простился. Родственникам сказал: «Больше вы меня никогда не увидите».
Причину своего молчания объяснял ещё и так: «Кто молчит, тот приобретает свет в душе, ему открываются его страсти». Не пропускал ни одного богослужения, был виртуозным звонарём. Имел дар непрестанной Иисусовой молитвы.
Перед Пасхой 1993 года раздал все свои вещи. И длинный меч убийцы первым пронзил его. Молись о нас, ангел молчания, инок Ферапонт! Когда пишешь о тебе, стыдно за свою болтливость.
Проповедник2018-04-18.3.jpg
(Иеромонах Василий)
Об отце Василии, в миру Игоре Рослякове, выпускнике факультета журналистики МГУ, выдающемся спортсмене (он входил в сборную страны по водному поло) написано несколько книг хорошо знавшими его людьми, изданы его проповеди и духовные стихи. На сайте Оптиной Пустыни есть его подробное жизнеописание. Потому хочу закончить рассказ об оптинских новомучениках летописной записью отца Василия о первой Пасхе в обители:
«Сердце как никогда понимает, что всё, получаемое нами от Бога, получено даром. Наши несовершенные приношения затмеваются щедростью Божией и становятся не видны, как не виден огонь при ослепительном сиянии Солнца… Светлая седмица проходит единым днём… Время возвращается только в Светлую субботу… Восстанавливается Оптина пустынь, восстанавливается правда. Глава же всему восставший из Гроба Христос: «Восстану бо и прославлюся!»».
Источник: Православие.Ru
https://pravoslavie.ru/

ПРЕПОДОБНЫЙ ФЕОДОР СТУДИТ О ТОМ, КАК СЛУШАТЬ ПРОПОВЕДЬ

Слово Божие проповедуемое, если войдет в душу трезвенствующую и бодренно заботящуюся о спасении, тотчас согревает ее и возбуждает к большему и совершеннейшему тщанию об исполнении заповедей; если же войдет в душу, как у меня, спящую, беспечно в зле пребывающую, то остается бесплодным, бездейственно в воздухе разливающимся. О, не так, братия мои, не так. Но и слушать будем, и сокрушаться, и устремляться на лучшее, и огнь к огню прилагая, воспламенять души свои любовью к Богу и друга к другу, взаимно друг друга возбуждая и поощряя к послушанию, смирению, трудолюбию, и ко всякому другому доброму деланию

КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ В ГАВАНИ

Слово о несчастных браках митрополита Афанасия Лимасольского

В этом путешествии им встречается много всего: большие радости, большие скорби, периоды мира, а также периоды смятения и запутанности.

К сожалению, в нашей стране в последние годы наблюдается большая проблема – распад семьи, поскольку каждый третий брак у нас распадается, а это значит, что мы переживаем кризис. Нам, как духовникам, приходится рассматривать эти случаи, по меньшей мере большинство из них.

Заранее оговоримся, что, конечно, ни один брак не распадается по злому умыслу супругов: они неплохие люди, зла не хотят ни семье, ни ребенку, не хотят проходить через эту боль расставания, но, к сожалению, часто оказываются перед дилеммой выбора одного из двух зол. И меньшим злом им кажется развод.

Глядя на истории этих людей с их семьями и анализируя их, прихожу к убеждению, что наибольшую опасность скрывает не открытое море, а пристань. Почему? Потому что когда ты в открытом море, ты бодрствуешь, всё время что-то делаешь, бдишь и прилагаешь усилия. Когда трудно, ты всегда бодрствуешь. А когда входишь в пристань и видишь, что всё в порядке, ты начинаешь принимать всё как должное, и тогда может начаться кораблекрушение, а ты этого и не почувствуешь.

Святые отцы Церкви боялись пристаней. Святой Иоанн Лествичник говорит: «Бойся утонуть в пристани». Потому что утопания в пристани неожиданны и резки, и спастись бывает трудно, поскольку все спят и никто не понимает, что в любой момент с ним может произойти кораблекрушение. Приведу простой пример.

Сколько семей начинали жить прекрасно, первые десять лет так старались, чтобы завести детей, вырастить их, поставить на ноги, построить хороший дом, купить хорошую машину. И вот построили они дом, завели детей, вошли в этот дом. И как только вошли и сказали: «Слава Богу, мы наконец в своем доме!» – тут же началось распадение брака. И спрашиваешь себя: так стараться, приложить столько труда – чтобы сейчас всё распалось? Почему так бывает?

В браке человеку угрожает враг, который называется небрежением, нерадением

Потому что в браке человеку угрожает колоссальный враг (как и в духовной жизни), который называется небрежением, нерадением, забвением. Человек забывает, что в браке у него всё равно что появился цветок в горшочке, и надо постоянно заботиться о нем, поливать. И если будешь поливать его очень сильно, он сгниет, а если мало, засохнет, поэтому надо быть внимательным: давать ему всё необходимое, полезное, сбалансированное, здоровое, чтобы он мог оставаться свежим и цвести.

В нашей стране семьи и отношения между любящими реально бичует то, что они именно в пристани и забывают, что даже там во что бы то ни стало надо оставаться бдительными и приносить себя в жертву ради другого: муж должен постоянно жертвовать собой ради супруги, а она – ради него, и давать друг другу то, в чем кто реально нуждается. А если мы в пристани начнем заниматься чем-нибудь другим, даже детьми, они невольно будут содействовать распадению связи между родителями.

Это так, потому что когда супруг (это минус для мужчин, и да простят они меня) испытывает большую радость от появления детей, он начинает в какой-то момент отдавать им всю свою любовь, заботу и нежность, забывая, что эти дети произошли от матери, и прежде всего на нее ему надо обращать внимание, т.е. на свою супругу, а уже потом на детей.

Однако, разумеется, ни одна мать не признает этого. Если ей сказать, что проблема кроется в этом, она не согласится:

– Нет, что вы, я люблю детей, они для меня важнее всего!

Так чувствует ее материнское сердце. Но наряду с материнским чувством не перестает существовать и женская природа, ищущая своего, ждущая от супруга заботы, нежности, понимания, привязанности, любви, которой она вдохновлялась бы, чтобы идти вперед, в правильном направлении, неся великий подвиг ухода за детьми и прочие заботы по дому.

Часто, когда к нам приходят люди с трудностями, им кажется, что их трудность возникла вдруг, как гром среди ясного неба. И спрашиваешь его:

– Почему это произошло?

А он отвечает:

– Но как это возможно? Я же честный человек! Работаю целыми днями, все деньги несу домой. У них ведь есть всё, что нужно, я ничем их не обидел. Работаю на двух работах, даже на трех, чтобы покрыть нужды семьи, у меня нет никаких связей на стороне!

И вдруг он видит, что семья распадается, а он и понятия не имеет почему. Мы действительно много раз видели, что это случается, как я сказал, как гром среди ясного неба, как если бы человек спал, и вдруг проснулся и видит, что огонь охватил уже весь дом. Но такое не происходит за ночь. А он этого не понял и не заметил, что зло началось намного раньше.

Распадение связи между людьми, болезнь и микроб вошли в нее намного раньше, они постепенно возрастали, а человек видит только результат. Он этого не почувствовал, потому что именно в пристани, там, где, как он думал, всё в порядке, к сожалению, и действовало много микробов. Но это не заставило его встрепенуться, подумать: «А может, что-нибудь не так в наших супружеских отношениях?» – потому что он думал, что того, что он делает, достаточно, чтобы сохранить эту связь живой.

Итак, пристань представляет опасность для отношений между супругами и для отношений между родителями и детьми. Мы часто видим родителей, которые внезапно обнаруживают, что у их детей имеются серьезные проблемы (неважно какие: психические, психологические, социальные, личные) или что они совершили крупные ошибки, и они начинают сокрушаться:

– Ну как же так? Он же был таким хорошим! Почему мой ребенок принимает наркотики?

Почему он делает это, делает то? Да потому, что, сидя в пристани, родитель думал, что всё в порядке, всё замечательно, и ничего особого не происходит. У него не было благой тревоги о том, чем живет его ребенок. А хуже всего, что он убеждал себя: «Я делаю всё лучшее для детей, я хороший родитель, хороший отец, не отказываю им ни в чем. Значит, у нас не начнется то, что творится в других семьях». И мы часто слышим:

– Я этого не ожидал! Чтобы мой ребенок сделал такое? Чтобы это произошло со мной? Да никогда в жизни!

А это наша ошибка, что мы этого не ждали никогда в жизни. Потому что, к сожалению, пристань убаюкала нас. Мы легли и уснули в своих заблуждениях, будто всё у нас хорошо: «Я всё делаю отлично и даю им всё, что нужно, значит, всё будет хорошо». И ни разу-то я не встревожился, не засомневался в себе и своих делах. Не спросил себя: «Ну хорошо, а другие дети, с которыми творится все это, разве они хуже моих?» Нет. Мы уверены, что с нами ничего не случится.

Надо иметь благое беспокойство

Надо иметь благое беспокойство, как говорил старец Паисий. Он всегда говорил об этом – не о стрессовом и нездоровом беспокойстве, а о благом, тихом, хладнокровном, полном упования на Бога, но и благого сомнения в своих возможностях тоже. Беспокойстве не как комплексе неполноценности, а таком, о котором говорили святые: мы люди. Наши дела запечатаны человеческим несовершенством. Мы не знаем. Думаем, что делаем добро, но добро ли это? И настолько ли оно добро, насколько нужно? Так ли всё на самом деле, как я думаю и как хочу? Этого мы не знаем.

Мы люди. Наши дела запечатаны человеческим несовершенством

Если у нас имеется благое беспокойство, мы всегда готовы выслушать другого, исследовать, посмотреть, действительно ли всё так, как мы думаем? Это факт, что человек не относится к тому, что делает, с благим беспокойством – если только у него нет психологических проблем или стресса. А это признак эгоизма, потому что он думает, что контролирует всё, что у него всё в порядке, что он делает всё в лучшем виде и поэтому не нуждается в том, чтобы у кого-нибудь спрашивать или самому исследовать то, что он делает, чтобы посмотреть, что тут на самом деле выходит.

В духовной жизни это, однако, губительно, и отцы называют это началом прелести, когда ты считаешь, что всё хорошо и не надо перепроверять того, что ты делаешь. А как смотрел на это святой апостол Павел? Он был величайшим апостолом, призванным к христианству не через проповедь другого апостола, а Самим Христом, ведь Сам Христос являлся ему и поучал. Несмотря на это, он говорил так:

Возвещаю вам, братия, что Евангелие, которое я благовествовал, не есть человеческое, ибо и я принял его и научился не от человека, но через откровение Иисуса Христа. Вы слышали о моем прежнем образе жизни в Иудействе, что я жестоко гнал Церковь Божию, и опустошал ее, и преуспевал в Иудействе более многих сверстников в роде моем, будучи неумеренным ревнителем отеческих моих преданий. Когда же Бог, избравший меня от утробы матери моей и призвавший благодатью Своею, благоволил открыть во мне Сына Своего, чтобы я благовествовал Его язычникам,– я не стал тогда же советоваться с плотью и кровью, и не пошел в Иерусалим к предшествовавшим мне Апостолам, а пошел в Аравию, и опять возвратился в Дамаск. Потом, спустя три года, ходил я в Иерусалим видеться с Петром и пробыл у него дней пятнадцать (Гал. 1, 11–18). – Чтобы рассказать ему всё, что я видел, дабы не совершить какую-нибудь ошибку. Чтобы мой путь и борьба не оказались напрасными.

Богоносный апостол, имевший уверение от Самого Христа в его миссии, проповеди и пути, не удовольствовался этим, а пошел искать святого апостола Петра, чтобы спросить: «А хорошо ли я поступаю? Это ли я должен делать?»

Думаю, это сказано для всех нас, чтобы мы заимели благое беспокойство о своих семьях, своих домах и не пребывали самодостаточными в таких серьезных вопросах. Так кого же нам спросить? Не соседа, конечно же: не надо спрашивать у себя квартале, хорошие ли мы люди. Да и что могут сказать нам соседи?

– Да, вы хорошие люди!

А если не скажут нам этого, мы и здороваться с ними перестанем. Или, если кто-нибудь скажет о нас правду, скажем:

– Ну как же ему не стыдно говорить обо мне такое! Да он мне просто завидует!

Так кого же нам спросить? А спросим свою супругу, детей. Французская поговорка гласит: «Если хочешь узнать, святой ли ты, спроси у своего слуги». Он единственный, кто скажет тебе, святой ли ты. Или спросите свою помощницу по дому. Спросите у нее:

– Скажи мне, дорогая сестра, я святой человек?

Чтобы она высказала о тебе всё… Так кого же нам спросить в своей семье? Только не надо спрашивать так:

– А скажи мне, возлюбленная супруга, хорош ли я как супруг?

Хотя ладно, можно и так, почему бы нет? Но только думаю, что в браке надо научиться великому искусству слышать послание, которое шлет нам другой. Ребенок может не говорить нам в лоб о своих проблемах, но делать так, что будет слать нам тысячу посланий в час – не по СМС, а своим поведением, выходками, молчанием и бунтом против нас.

То же самое и с женой. У нее может не хватить дерзновения и смелости сказать нам в лицо, мол, «у меня против тебя такая-то жалоба». Но мы должны быть готовы выслушать ее, чтобы она сказала нам всё, что хочет, своим поведением или выражением лица.

Нам надо научиться великому искусству понимать другого, слышать его

Нам надо научиться этому великому искусству – понимать другого, слышать его. А кто слышит другого? Тот, кто молчит. Кто перестает говорить, перестает выкладывать свои аргументы и т.д., то есть кто сам замолкает, чтобы говорил другой. К сожалению, у нас имеется эта огромная проблема. Мы не учимся слушать других людей, потому что не нуждаемся в том, чтобы их слышать.

Знаете, как часто ко мне приходят молодые люди с большими проблемами, связанными с наркотиками? Родители приводят их. И родитель знает, что у его ребенка проблема, поскольку сам его привел. Но начинает диктовать нам и утверждать, что никакой у него проблемы нет:

– Да ничего у него нет! Просто принял немного наркотиков! Да и принимал он их не потому, чтобы у него была проблема, а просто так, в шутку, для прикола.

Попробуй убеди теперь этого человека, что у его ребенка есть проблема! Как же ребенок скажет ему, что у него проблема, когда тот живет в делирии своего эгоцентризма и никогда не готов выслушать другого? А как он выслушает своего ребенка, жену, если постоянно пребывает в этом делирии и твердит себе противоположное, чтобы не прервать своего блаженного самоупоения в пристани, которую сам себе создал?

Наши пристани зачастую оказываются воображаемыми

Потому что наши пристани зачастую оказываются воображаемыми. Мы сами создали их и думаем, будто это пристань. То есть вокруг нас ревет буря, а нам и дела нет: мы пребываем в глубоком сне и понятия не имеем, что происходит на самом деле, потому что считаем как хотим. И наша воображаемая пристань превращается в самую грозную опасность, где всё может пойти ко дну, а нам до этого и дела нет. А когда проснемся, оказывается уже поздно, и мы тут впадем или в отчаяние, или в жестокосердие – в две крайности, что хуже всего: или в жестокость и бесчеловечность, или в отчаяние и безнадежность.

Спокойствие, хладнокровие и уравновешенность среднего пути, характерного для смиренного человека, ичезают, потому что, как говорил старец Паисий, начинаются бесконечные вопросы «почему»:

– Почему это произошло? Почему он сделал это? Почему предал меня? Почему меня? Почему меня не понимают?

Помня об этой огромной ответственности, которую мы все несем как родители, как семья, мы всегда должны быть начеку и никогда не успокаиваться тем, что якобы всё в порядке. Да, мы будем радоваться, наслаждаться минутами мира, счастья, вкушать все блага, которые предлагают нам наша семья, дети и брак, не будем позволять тревожности функционировать нездоровым образом и доводить нас до болезни. Но в то же время мы всегда должны смотреть, хорошо ли поступаем, всё ли идет как надо, такой ли я, каким должен быть, даю ли другим то, чего они хотят? Слышу ли, какие послания шлют мне семья, жена (муж), дети? Слышу ли себя самого? Поступая так, мы будем духовно бодрствовать и сможем в любой момент встретить любое затруднение.

Знаете, одна из самых больших проблем в семье – то, что мы боимся открыть другому, что нас волнует. Приходит женщина, я привожу пример, и говорит:

– Знаете, один человек на работе (в автобусе, подъезде) делает мне нескромные предложения (или еще что-то) и не дает проходу. Я в трудном положении, я в искушении, вижу, что сил не хватает, и уже начинаю колебаться, поэтому боюсь.

Очень вероятно – и самое вероятное – что вы скажете ей:

– Скажи об этом своему мужу!

– Да как я ему об этом скажу? Он же убьет или меня, или его!

А почему? Потому что не может об этом слышать.

Другой пример. Приходит к нам ребенок и признаётся, что принимает наркотики, и мы ему говорим:

– Скажи об этом родителям!

– Да как я им об этом скажу? Мама же этого не выдержит! Наложит на себя руки! Или меня убьет.

С нами часто происходила эта ситуация. Я несколько раз поддавался соблазну рассказать об этом родителям. Был еще неопытным и совершил много ошибок подобного рода. Сказал парню:

– Ну ладно, если ты не осмеливаешься, хочешь, я им скажу?

– Да, отче! Скажи им ты!

Сказал. Но, Господи, помилуй, что тут началось!

– Да полно тебе, дочь, остановись! Успокойся! Будь хладнокровней!

Куда там… она ему даже надгробное слово уже произнесла:

– Он всё, умер, умер!

– Да не умер он, дочь! Запасись терпением, хладнокровием.

И смотришь на них: один совсем впал в бессилие и рвет на себе волосы, а другой готов убить его!

Как можно, создав семью, сохранить ее таким образом? А как не реагировать, если ты все годы витал в сладостном упоении тем, что ты хороший отец, хороший супруг, что всё в порядке и твой кораблик покоится в пристани?

К сожалению, пристань зачастую бывает очень опасной, и именно в ней происходят самые лютые кораблекрушения. Давайте же всегда иметь благое беспокойство – не о других, чтобы шпионить за ними, а о себе самих, чтобы испытывать себя, сомневаться в себе и таким образом быть готовыми спокойно, уравновешенно и хладнокровно, полагаясь на Божию любовь, встретить всё в семейной жизни. Молю Бога, да благословит Он вас, да благословит ваши семьи, детей, всех людей и да покроет вас от всякого зла!

Митрополит Лимасольский Афанасий
Перевела с болгарского Станка Косова

Православен Свят

СТАРЕЦ ЕФРЕМ АРИЗОНСКИЙ О ПАСХЕ

Что нужно сделать,

чтобы действительно ощутить пасхальное чудо

АфонСтарец Ефрем (Мораитис)ский старец Ефрем (в миру — Иоаннис Мораитис) родился 24 июня 1928 года в городе Волос (Греция). 19-ти лет он навсегда переселился на Святую Гору, став послушником святого старца Иосифа Исихаста, безмолвника и пещерника. Основав 19 православных монастырей в Соединённых Штатах Америки и Канаде старец Ефрем с 1995 года удалился в пустыню ради безмолвствия, молясь обо всем мире.

 «Воскресения день, просветимся людие, Пасха, Господня Пасха!»

 Христос и в этом году удостоил нас праздновать сей великий и светоносный день Своего Божественного Воскресения: «Пасха, Господня Пасха»! Пасха переводится как «переход». Человеческий род получил Благодать, благословение Божие — взойти от земли на Небо, перейти путём временной смерти в бессмертную жизнь. Христос показал нам бесконечное милосердие, сжалился над нами и сошёл к нам на землю, дабы возвести нас на Небо.

Каждый год мы празднуем Святую Пасху. Все мы с нетерпением ждем её, чтобы ощутить ту особую радость и свет Божественного Воскресения в своей душе, вкусить малую часть от бесконечной радости вечной Пасхи, увидеть луч того Света, что освещает другой мир, почувствовать небольшую долю того вечного счастья, которое ощущают Горй, на Небе, души, удостоившиеся спасения и празднующие теперь вечную Пасху — Пасху, которой нет конца.

Чтобы действительно почувствовать Пасху и поистине увидеть свет Божественного Воскресения, необходимо очистить свои чувства от всякого страстного движения: «Очистим чувствия, и узрим в непреступнем свете Воскресения Христа блистающася и радостию гласяща»— говорит песнопевец.

Если сердце не очистилось, не освободилось от отвратительного эгоизма и высокомерного расположения, если не поселилось в нём смирение Христово, то очи души не видят света Воскресения и сердце человека его не ощущает. Христос указал нам путь очищения: «Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашым»[1]. Если мы не смирим свой помысел, не преклоним главу, если не уверуем непреложно, что мы — ничто, что каждый из нас есть последний человек, самый грешный, которому уготован ад, то не испытаем особой радости Святого Воскресения, не удостоимся тайно в глубине сердца праздновать Пасху Христову.

«Нечист пред Богом всяк высокосердый»[2]. «Смиренным же дает благодать»[3]. Бог слышит молитву смиренного. Только смирением до глубины очищается сердце. Любая добродетель, любое напряжение, любое усилие имеют своей целью очищение сердца, но смирение — самое действенное лекарство. Христос преклонил Небеса и сошёл на землю. Сошёл на землю, преклонился, смирился, пришёл к нам как человек, хотя Он — Богочеловек: и Бог, и Человек!

Мы, люди, и я первый, не преклоняем свою выю пред Господом, не смиряем свой помысел из-за того, что живёт в нас элемент гордости. Хотя мы и подвизаемся в преодолении этого страстного состояния, но только нам начинает казаться, что «ощущаем смирение», как тут же опять возникает гордость, всё-равно: оттого ли, что почувствовали нечто во время молитвы или что-то хорошее сказали, или чего-то добились. Жало гордости и тщеславия нас поражает, и нам кажется, что мы добились чего-то добродетельного.

Некий брат страдал от помыслов гордости. Он пошёл к одному великому старцу и сказал ему:

— Отче, я ощущаю гордость от того, что подвизаюсь, и не могу победить этого помысла. Что мне делать?

А брат на самом деле подвизался. Старец ему ответил так:

— Чадо, ты ли сотворил Небо и землю?

— Нет. Что ты, отче!

— А ведь Тот, Кто сотворил Небо и землю, Тот, Кто создал духовный мир Ангелов и Горнего Царства, Тот, Кто Своим повелением привёл из ничего в бытие Вселенную, назвал Себя «смиренным и кротким». А ты чем гордишься? Ты — брение, ты — земляной, грешный, страстный человек, богато облагодетельствованный Богом, считаешь, что делаешь что-то важное?!! Он, склонившись, умывал ноги Своим ученикам, претерпел издевательства, насмешки, брань от стольких людей! Его, Который мог одним Своим мановением вернуть в состояние небытия всё существующее, видим обнаженным на Кресте и умирающим ради любви к нам. Он в смирении не произносил ни слова, не открывал уст Своих, а мы, люди, возвышаем главу и думаем, будто что-то из себя представляем!

Брат выслушал эти мудрые наставления, смирился и вернулся в свою келью, получив великую пользу.

Старец Ефрем ФилофейскийЧеловеческий ум легко загрязняется и легко очищается. Сердце же, напротив, тяжело очищается, но и тяжело загрязняется. Сердце всё насквозь пронизано корнями страстей. Корни всех страстей сидят именно в сердце. Поэтому все мы чувствуем боль, когда Бог, желающий спасения человека и ненавидящий смерть его души, берёт время от времени и словно неким духовным пинцетом захватывает корни страстей и старается исторгнуть их из сердца, дабы оно, освободившись от страстного состояния, получило свободу и человек смог почувствовать радость и своими глазами узреть свет Божественного Воскресения.Искушения, скорби, огорчения, приходящие или от диавола, или от людей, или возбуждаемые миром, который мы несём в себе, — всё это лекарства, всё это посылается Божиим Промыслом для того, чтобы к нам вернулось утраченное нами душевное здоровье. Здоровье души и сердца — это бесстрастие, безгрешие, это настоящая святость, которая перейдёт с нами в иной мир.

Как мы постигаем, что страдаем от эгоизма? А так, что когда брат скажет нам обидное слово или когда старец, духовный отец — наставник, поставленный Богом на то, чтобы воспитывать в нас бесстрастие, — когда этот человек тоже сделает тебе замечание и ты почувствуешь смущение, возмущение, горечь скорбь, тяжесть, беспокойство, раздражение, то познай из этого масштабы живущего в тебе эгоизма, его глубину, ширину, протяжённость. Если человек смиренный, то он принимает слово, принимает замечание и обличение. Если он не имеет силы порадоваться внутренне, что удостоился принять лекарство или, лучше сказать, получил возможность определить наличие у него эгоизма, то пусть хотя бы стремится к этому.

Скитские отцы, жившие в славные времена расцвета монашества, задумали однажды испытать авву Моисея Мурина, чтобы посмотреть, есть ли у него смирение, кротость и какой степени бесстрастия он достиг. Авва Моисей был удостоен священства. Однажды, когда он зашёл в алтарь и стал облачаться и готовиться к службе, отцы сказали ему:

— Что ты тут забыл, чернокожий! Ты недостоин переступать порог этого места! Иди отсюда!

Авва Моисей промолчал и вышел из алтаря. Через несколько дней повторилось то же самое. В первый раз он промолчал, подавил в себе возмущение. Во второй уже чувствовал себя свободным и даже сам осудил себя, сказав:

— Правда! Весь я чёрный: тело чёрное, кожа чёрная да и душа чёрная. Недостоин я священства, недостоин входить в алтарь, правильно сказали отцы.

Братья, ожидая его у выхода из храма, спросили:

— Авва, неужели ты не смутился от наших слов?

— В первый раз, братья, я смутился, но подавил в себе возмущение. Во второй раз возмущения не было — Бог помог мне: я ощущал тишину и осудил себя; я в действительности увидел, что всё на самом деле так, как вы сказали.

Святые отцы говорят, что первое состояние называется безгневие, а второе — кротость. Если в подобном случае мы видим, что душа и сердце в нас возмущаются, то из этого должны понять, что заражены эгоизмом и необходимо приложить усилие через молитву, через обращение к Богу подать нам силы, чтобы победить возмущение гордости, имея примером Самого Христа. «Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашым»[4]. И когда увидим в себе возмущение и бурю эгоизма, когда появятся нелепые помыслы, то обратимся к самоукорению, осудим сами себя. К чему возмущаться? К чему слушаться помыслов? О чём говорят гнев, раздражение и помыслы? Только о том, что есть эгоизм!

Прп. Иосиф Исихаст, наставник старца ЕфремаЗначит, мерзкий зверь, ты живёшь во мне! И когда же я тебя уничтожу!? Когда же по-настоящему я ополчусь на тебя, когда возьму духовный меч — Глагол Божий, пример Христа — чтобы умертвить этого страшного зверя?! Этот зверь в смертный час предстанет перед нами, голосом совести он будет обличать нас в том, что мы не подвизались, как должно, в нужное время, во время, назначенное для борьбы и победы над ним. Всё зло в нашей жизни происходит от этого мерзкого эгоизма.Исследуем себя и тогда увидим, что во всех наших жизненных проявлениях, в побуждениях наших, в началах их и в их глубине лежит эгоизм. Осудим же сами себя, повергнем себя долу, познаем, что мы — брение, земля и ничего больше! Землю попирают сами же люди, созданные из земли. Бог, Божество по природе, смирил Себя! Мы же, по природе ничтожные, возносим главу свою: «Я-де и никто другой!» Если в чём-то нам не отдают предпочтения, то наш зверь тут же возмущается и затевает бесконечный ряд «почему»: «Почему-де не я?» Это-то «я» в себе нам и нужно смирить.

Монашество обладает силой для победы над эгоизмом, только эту силу нужно взять в свои руки и одержать с помощью Божией победу, которая определит нашу вечную участь. Смиренные узрят Бога в ином мире. Гордые будут лишены Царствия Небесного. Человека гордого спросят среди прочего на Суде: ощущал ли он, видел ли в себе эгоизм, подвизался ли против него, следовал ли наставлениям, руководящим к смирению. Возмущаемые эгоизмом мы, хотя и видим в себе зверя, но не хотим его удушить, а часто даже добровольно закрываем глаза, притворяемся, что не видим, отводим взгляд в сторону. Это и есть эгоизм.

Почему, чадо, ты не ведёшь подобающей брани? Жизнь нам не принадлежит. В любую минуту мы можем её потерять; свернётся ярмарка, на которой покупается Царствие Небесное, а потом, потом — смерть: очи сомкнутся и мы постигнем, чтό с нами сделал наш эгоизм, но назад пути уже не будет. Мы будем просить, чтобы нам разрешили возвратиться назад, будем молить, чтобы вернули хотя бы минуту из всех прожитых нами лет, но и минуты этой мы, увы, не получим. Тут-то и станет страшно!

Мы не познали на деле, не прочувствовали сердцем, чтό значит смерть, не ощутили того, чтό будет чувствовать душа, когда станет восходить на Небо; какие мысли будут у нас, когда мы станем проходить воздушные мытарства. Никогда мы непосредственно не переживали того, как себя будет ощущать душа, когда непреложно осознает, что уже не вернётся к прежней земной жизни, что перешла в вечность — в Жизнь, которой не будет конца, что в случае недоброго ответа она вечно будет пребывать в аду с бесами, никогда не увидит Света, не узрит и не изведает Бога.

Потом уже нам явится осознание, что остальные-то братья находятся на Небесах, празднуют вечную Пасху, пребывают во славе Божией, облечённые в дарованные Богом брачные белые одежды. Душа тогда откроет для себя, что остальные братья вошли на брак к Жениху, что находятся в Небесном чертоге, что для них эта жизнь во Свете уже никогда не прекратится. Ничего такого мы никогда ещё не переживали и потому, так сказать, душевно слепы. Наше сердце словно духовно мёртво, оно не чувствует.

Несколько раз у меня было подобное чувство во время молитвы. Ещё однажды я спал и среди ночи проснулся, ум был абсолютно ясный, даже больше чем ясный. Когда человек вдруг внезапно просыпается среди ночи, ум его обычно затемнён. Со мной было не так. Состояние ума и сердца было такое, что я на самом деле чувствовал, словно уже ушёл из жизни и перехожу в вечность. Чувство неопределённости было очень сильно: «Что будет теперь, как я посмотрю на Судию; что ждёт меня в случае вечного осуждения?» Тогда я на самом деле почувствовал, что отхожу, и ощущал присутствие Судии, реальность ада, вечности; это было состояние, которое я не могу описать словами. Потом днём я подумал: «Так вот что случится с душой, когда я закрою глаза. Что же мне делать теперь? Если теперь у меня было такое страшное невыразимое чувство реальности, то, что будет, когда на самом деле Божиим повелением я окажусь вне тела?»

Всё это показывает, что очи души у нас закрыты и мы ничего предстоящего нам не чувствуем; не чувствуем — не значит, что не верим. Теоретически мы всё понимаем, но сердце наше остаётся безучастным. Почему же оно безучастно? Потому что пусть не всё оно, но хотя бы часть его остаётся нечистой, потому и не чувствует. Мы не приложили достаточного усилия, не претерпели боль, чтобы исцелиться от эгоизма. Сердце не страдало, не перенесло боли от исторжения корня эгоизма — потому и такие результаты.

Мы должны обязательно хотя бы постепенно начинать видеть, чувствовать свой эгоизм, а потом ополчиться на него и объявить войну ему. Когда нас обличают, когда делают замечания, то станем укорять именно себя, осуждать, бичевать, принимать на себя вину, а человека, который нас обличил — оправдывать, благодаря Бога, Который таким образом заботится о нашем очищении. Подвизаясь таким образом, мы постепенно будем освобождаться от страстей, сердце будет очищаться, корни страстей начнут исторгаться, а мы станем, наконец, в состоянии ощутить душевное здравие, живо прочувствовать реальность иной жизни и тогда-то сможем узреть свет Божественного Воскресения.

«Воскресение Христово видевше», — мы проговариваем эти слова, но видим ли Пасхальное чудо на самом деле, чувствуем ли? Нет! Я лично — нет! А когда увидим? — только когда удостоимся очищения!Станем же бороться против эгоизма, вооружась молитвой. Пусть молитва «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя» по возможности не прекращается даже ночью. Тело без души разлагается, начинает источать зловоние, делается источником заражения. То же самое происходит с душой, когда в ней нет молитвы. Всегда будем держать перед своим мысленным взором задачу — как бы уничтожить этого зверя, живущего внутри нас, наш эгоизм, и будем постоянно молиться. Разольём благоухание молитвы в своём малом храме Божием, который есть тело и душа человека. Телом и духом своими станем прославлять Святого Бога.

Необходим подвиг! И первыми должны принять подвиг начальствующие. Мы должны показать добрый пример, и остальные должны подвизаться, глядя на нас, дабы всем братством удостоиться праздновать вечную и бесконечную Пасху спасения нашего в ином мире, в вечной жизни, в Горнем Иерусалиме, в непреступном Свете, в пресветлом Свете, в бесконечной радости Божией, где Ангелы предстоят и в песнопениях непрестанно и вечно прославляют Бога в Троице! Аминь.

Монастырь святого Антония, основанный старцем Ефремом в СШАМонастырь святого Антония, основанный старцем Ефремом в США

1] Мф.11:29.

[2] Притч.16:5.

[3] Иак.4:6.

[4] Мф.11:29.

Источник: http://www.agionoros.ru/docs/244.html

РАСПИСАНИЕ БОГОСЛУЖЕНИЙ НА СТРАСТНУЮ И СВЕТЛУЮ СЕДМИЦУ

ВЕЛИКИЙ ПОНЕДЕЛЬНИК, ВЕЛИКИЙ ВТОРНИК. ВЕЛИКАЯ СРЕДА

9.00 — Утреня. Часы с чтением Четвероевангелия. Вечерня с Литургией Преждеосвященных Даров

ВЕЛИКИЙ ЧЕТВЕРТОК

8.00 — Утреня и Часы, во время которых Исповедь. Соборование (только тех, кто получил благословение на это настоятеля). Вечерня с Литургией Свт. Василия Великого.

19.00 — Последование Святых и Спасительных Страстей Господа нашего Иисуса Христа. (Утреня с чтением 12 Евангелий Страстей Господних)

ВЕЛИКИЙ ПЯТОК

9.00 — Часы Великого Пятка

15.00 — Вечерня с выносом Плащаницы и Каноном на Плач Богородицы

19.00 — Утреня с чином Погребения. Крестный ход с Плащаницей.

ВЕЛИКАЯ СУББОТА

9.00 — Часы. Вечерня с Литургией Свт. Василия Великого. Освящение хлеба и вина.

21.30 — Чтение Деяний Святых Апостолов.

Освящение пасхальных снедей

24.00 — Полунощница.

СВЕТЛОЕ ХРИСТОВО ВОСКРЕСЕНИЕ. ПАСХА

1.00 — Крестный ход. Пасхальная Утреня и Литургия

17.30 — Пасхальная Вечерня

СВЕТЛЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК, ВТОРНИК, СРЕДА, ЧЕТВЕРГ, ПЯТНИЦА

9.00 — Утреня.  Пасхальные Часы. Божественная Литургия. Крестный ход.

17.00 — Пасхальные Часы и Вечерня

СВЕТЛАЯ СУББОТА

9.00 — Утреня.  Пасхальные Часы. Божественная Литургия. Раздробление артоса.

17.00 — 9 час. Великая Вечерня на Фомино воскресение.

КАК МЫ МОЖЕМ ПРИОБЩИТЬСЯ КРЕСТНЫМ СТРАДАНИЯМ ХРИСТА

Преподобный Феодор Студит

«Возлюбим Христа за то, что ради нас сделался Он человеком и во всем уподобился нам кроме греха, за нас предан был и отведен в судилище, за нас потерпел заушение, оплевание, осмеяние, бичевание, наконец распятие и смерть. Все сие потерпел Он, как человек, но и воскрес, как Бог, победив душегубца диавола и спасши свое любимое создание. Кто после сего, помышляя, что Бог был поругаем, не примет всякое поругание не только без смущения, но и с радостью? Кто, поминая, как поносим и оклеветаем был Господь, не стерпит охотно всякое злословие? Кто, видя Господа, ударяемым в ланиту, не пожелает и сам с радостью потерпеть тоже и, приняв удар в правую ланиту, не обратит для удара и левой? Кто, мысленно представляя Бога распинаемым, копьем прободаемым, желчи и оцта вкушающим, не будет держать себя готовым на всякую смерть? – Ей, чада мои! Ей, молю вас, распнем себя миру и страстям. Перенесем кротко хотя бы раны, словами причиняемые; прободения  — от нареканий и напраслин; и излияние крови — от отсечения своих пожеланий; и так, по человеколюбию Его, удостоимся уподобиться пострадавшему Христу».

 

ПРЕПОДОБНЫЙ МАКСИМ ИСПОВЕДНИК О СЛОВАХ ГОСПОДА ПРО КРЕЩЕНИЕ И ЧАШУ

Что означают слова: Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь? Каково различие чаши и крещения?

 

 

 

 

Крещение Господне есть образ наших добровольных трудов по[внутренней] склонности [души] ради добродетели; очищая посредством них пятна на [своей] совести, мы принимаем добровольную смерть [нашего] произволения по отношению к явленным [вещам]. А чаша есть образ добровольных искушений, воздвигнувшихся на нас за истину из внешнего стечения обстоятельств помимо [нашего] произволения; посредством них и присущей нашей природе божественной любви мы добровольно становимся превыше случайной смерти естества.

Таково различие крещения и чаши, потому что крещение производит ради добродетели мертвость произволения по отношению к наслаждениям телесной жизни, а чаша убеждает благочестивых предпочесть истину самому естеству. Чаша [в словах Господа] помещается прежде крещения, потому что добродетель ради истины, а не истина ради добродетели. Поэтому подвизающийся в добродетели ради истины не уязвляется жалами тщеславия, а тот, кто предается истине ради добродетели, имеет своими сожителями тщеславие и самомнение.

Вопросоответы к Фалассию, 30

ВЕЛИКИЙ ПОКАЯННЫЙ КАНОН НА РАСПЕВ

По Уставу Великий Покаянный Канон (как впрочем и другие Каноны) поется весь на распев. Предлагаем послушать аудиозапись уставного исполнения Великого Покаянного Канона св. Андрея Критского

ВЕЛИКИЙ ПОКАЯННЫЙ КАНОН

ЖИТИЕ МАРИИ ЕГИПЕТСКОЙ

 На утрене Великого Канона в четверг пятой седмицы Великого Поста читается житие преподобной Марии Египетской. В нашем храме мы читаем древнее Византийское житие адаптированное для богослужебного употребления. Предлагаем ознакомиться с ним.

Тайну цареву прилично хранить,  а о делах Божиих объявлять похвально. Так сказал ангел Товиту. Ибо разгласить цареву тайну опасно и губительно, умалчивать же о пречудных делах Божиих вредит душе. Потому, страшась умолчать о божественном и опасаясь участи раба, который, получив от владыки своего талант, зарыл его в землю и данное ему для пользования спрятал, не приобретя на них, я не утаю дошедшего до меня священного предания. Да уверует всякий в слово мое, передающее то, что мне довелось услышать, да не подумает он, поразившись величием случившегося, будто я что-нибудь приукрашиваю. Да не уклонюсь я от истины и да не искажу ее в слове своем, где упомянут Бог. Не пристало, думаю я, умалять величие воплощенного Бога Слова, соблазняясь об истинности передаваемых о нем преданий. К людям же, которые будут читать эту мою запись и, поразившись предивному, что в ней запечатлено, не захотят ему поверить, пусть милостив будет Господь, ибо, отправляясь от несовершенства естества человеческого, они считают невероятным все, что выше людского понимания. Далее я перейду к своему повествованию о том, что случилось во времена наши и о чем поведал святой муж, привыкший с самого детства говорить и совершать угодное Богу. Пусть же не соблазнит неверного заблуждение, будто в наши дни не случается столь великих чудес. Ибо благодать Господня, из поколения в поколение нисходящая на святые души, приготовляет, по слову Соломона, друзей Господа и пророков. Однако пора приступить к благочестивому этому повествованию.

В одном древнем монастыре Палестины подвизался муж, именем Зосима, равно украшенный делом и словом. Еще малым дитятей он отдан был в этот монастырь, где и был взрощен в подвижнических обычаях и трудах. Он укрепил себя во всяческом смирении. Стремясь подчинить плоть духу, Зосима соблюдал всякое правило, поставленное в этой школе подвига ее наставниками. И старец достиг избранной цели. Он столь прославился как муж духовный, что из ближайших, а нередко и из дальних монастырей постоянно приходило к нему множество братьев, чтобы его наставлением укрепиться для подвига. Но после 53-х лет подвижничества, Зосима смутился мыслью, что, по совершенству своему во всем, он не нуждается более в наставничестве. По его собственным словам, он так рассуждал в себе: “Разве есть на земле монах, который мог бы преподать мне что-нибудь или был бы в состоянии наставить меня в подвиге, какого я не ведаю и в каковом не упражнялся? Разве сыщется кто среди пустынножителей более меня  в подвиге деятельной жизни и созерцательной?” И вот, однажды предстает старцу некий муж и говорит ему: “Зосима, ты славно, по силам своим подвизался, и славно прошел монашеское поприще. Однако никто не достигает совершенства и впереди ожидающий его подвиг труднее уже совершенного, хотя человек этого и не ведает. Чтобы ты узнал, сколько есть еще других дорог ко спасению, уйди из родной земли, подобно славному праотцу Аврааму,  и ступай в монастырь вблизи реки Иордан”. Тотчас старец, согласно этому велению, покинул обитель, в которой он с младенческих лет жил. Путеводимый представшим ему ранее мужем, Зосима дошел до святейшей среди рек — Иордана, и близ него монастыря, который предуставил ему для жительства Бог. Постучав в двери, он увидел привратника, который сообщил о его приходе игумену. Тот, приняв старца и увидев, что он со смирением по монашескому обычаю творит поклон и просит за него помолиться, спрасил: “Зачем ты к нам смиренным, пришел, брат?”. Зосима отвечает: “ Ради назидания духовного пришел я, отец,  ибо слышал о вашем славном и достохвальном житии, могущем духовно приблизить ко Христу, Богу нашему”. Игумен сказал ему: “Един Бог, брат мой, врачует слабость человеческую, и Он явит и тебе, и нам Божественную Свою волю и наставит тому, как надобно поступать. Человек же не может наставить человека, если тот сам не будет постоянно ревновать о духовной пользе и рассудительно стремиться совершать должное, надеясь при этом на помощь Божию. Однако, если любовь к Богу подвигла тебя, как ты говоришь, прийти к нам, смиренным старцам, оставайся здесь, раз ты для этого пришел, и Добрый Пастырь, отдавший душу свою во искупление наше и по имени зовущий своих овец,  напитает всех нас благодатью Святого Духа”. Зосима, сказав “аминь”, снова склонился перед ним и, попросив игумена помолиться за него, остался в том монастыре. Он увидел, как старцы, славные своей деятельной жизнью и созерцанием, служат Богу. Псалмопение в монастыре никогда не смолкало и длилось всенощно. В руках монахов всегда была какая-нибудь работа, а на устах псалмы. Никто не произносил праздного слова, заботы о преходящем не тревожили их. Годовые прибытки и попечение о житейских печалях даже по имени не были известны в обители. Единственным стремлением у всех было, чтобы каждый был мертв для всего мирского, ибо умер и перестал существовать для мира. Всегдашним брашном были там боговдохновенные слова, тело же монахи поддерживали только самым необходимым, хлебом и водой, ибо каждый горел любовью к Богу. Зосима, увидев их житие, ревновал об еще большем подвиге, принимая все более тяжелые труды, и нашел сподвижников, прилежно трудившихся в вертограде Господнем. Прошло довольно дней, и настало время, когда христиане наблюдают Великий пост, приготовляясь почтить страсти Господни и Воскресение. Монастырские ворота более не отворялись и постоянно были на запоре, чтобы монахи без помех могли свершать свой подвиг. Отмыкать ворота запрещалось, кроме тех редких случаев, когда сторонний монах приходил за каким-нибудь делом. Ведь место то было пустынное, недоступное и почти не известное соседним монахам. В монастыре исстари соблюдалось правило, из-за которого, я полагаю, Бог и привел сюда Зосиму. В воскресенье перед началом первой седмицы Великого Поста по обычаю преподавалось причастие, и каждый приобщался Пречистых и животворящих Тайн, после чего, как это принято, вкушал немного еды. Затем все вновь собирались в храме, и после долгой молитвы, творимой коленопреклоненно, дав друг другу целование, каждый из них с поклоном подходил к игумену, прося его благословения на предстоящий подвиг. Потом монахи отворяли ворота, согласным хором воспевая псалом: “Господь просвещение мое и Спаситель мой: кого убоюся? Господь защититель живота моего: от кого устрашуся?” —  все выходили из обители, оставляя там кого-нибудь не за тем, чтобы сторожить их добро (ибо у них не было ничего, что могло бы привлечь воров), но дабы не оставлять церковь без присмотра. Каждый брал из съестного что хотел: один — сколько ему требовалось хлеба, другой — сушеные фиги, третий — финики, четвертый — моченые бобы. Некоторые не брали с собой ничего, кроме рубища, прикрывавшего их тело, и насыщались, когда испытывали голод, растущими в пустыне травами. Правилом и непреложно наблюдаемым законом у них было, чтобы один монах не знал, как подвизается другой и чем занят. Едва перейдя Иордан, все далеко отходили друг от друга, разбредались по всей пустыне, и один не приближался к другому. Если же кто издали замечал, что какой-нибудь брат идет в его сторону, не медля уклонялся с дороги, и шел в другом направлении, и пребывал наедине с Богом, непрестанно воспевая псалмы и питаясь тем, что оказывалось под руками. Так монахи проводили все дни Поста и возвращались в монастырь в воскресенье, предшествующее животворящему Восстанию Спасителя из мертвых, чтобы торжествовать предпразднество по чину церкви с ваями. Каждый приходил в монастырь с плодами своих трудов, зная, какой его подвиг и какие семена он взрастил, и один не спрашивал другого, как тот проходил назначенное себе состязание. Таково было это монастырское правило, и так оно во благо совершалось. Ведь в пустыне, имея судьей одного Бога, человек состязается с самим собой не ради угождения людям и не для того, чтобы выставить свою стойкость напоказ. Совершаемое же ради людей и им в угоду, не то что без пользы для подвизающегося, а служит для него причиной великого зла. Читать далее